Тяжесть Креста


Шукшин(отрывок из воспоминаний писателя Василия Белова о Василии Шукшине)

"Русский народ за свою историю отобрал, сохранил, возвел в степень уважения такие человеческие качества, которые не подлежат пересмотру: честность, трудолюбие, совестливость, доброту. Мы из всех исторических катастроф вынесли и сохранили в чистоте великий русский язык, он передан нам нашими дедами и отцами.
Уверуй, что все было не зря: наши песни, наши сказки, наши неимоверной тяжести победы, наше страдание - не отдавай всего этого за понюх табаку.
Мы умели жить. Помни это. Будь человеком"


В. ШУКШИН
Написано 22 августа 1974 года (за сорок дней до смерти)

НародВпервые я услышал о Шукшине году в 56-м от вологодского поэта Игоря Тихонова, активного и весьма способного участника местного литобъединения. Мы собирались, обсуждали свои опусы, спорили, но время так называемой "оттепели" даже не почувствовали. Насколько помнится, всю жизнь стояла идеологическая "холодюга". Тихонов был знаком со всеми актерскими работами Шукшина, с восторгом встретил он и его первую книжку "Сельские жители". Сам Игорь был незаурядной, несколько бесшабашной личностью из числа тех русских парней, которые из-за войны не имели аттестатов зрелости. Отсутствие десятилетнего образования держало за хвост миллионы российских юношей. По этой причине все дороги к литературе и научной жизни были для них плотно закрыты. (Я, впрочем, как и Шукшин, долго принадлежал именно к таким.) Игорь Тихонов, благодаря молодогвардейцу Владимиру Котову, уже опубликовал тогда первую книгу стихов "Северянка", но на этом, вроде бы, и закончил литературную свою стезю. Из-за нужды и женитьбы он не смог обзавестись аттестатом зрелости, а культурную жизнь страны знал не хуже столичных литературных столпов. Он искренне радовался тому, что наконец-то я заимел "бумагу" для продвижения, что я уехал учиться в Москву. Как раз в это время он рассказывал о Шукшине, о его работе в "Двух Федорах", о первой шукшинской книге. Я где-то купил "Сельских жителей" и, поразившись удивительному сходству моего детства с шукшинским, написал ему письмо....
Осенью, кажется, 64 года я предложил Шукшину поехать ко мне в деревню. Он согласился охотно.
...Приехали в Вологду. Я познакомил его с женой Ольгой Сергеевной, показал закуток, где уединялся для работы - темную непроветриваемую кладовку площадью 2,5 кв. метра. Там умещался лишь стол и стул. (У самого Шукшина в то время и того не было. Когда он получил наконец прописку и квартиренку в Свиблово, кабинетом ему служила обычная кухня)...
Мы переночевали и утром уехали пригородным поездом Вологда - Вожега. На разъезде Кадниковский (откуда я в морозную пору 49 года шестнадцатилетним отроком безрезультатно ездил добывать документы на паспорт) зашли в диспетчерскую узкоколейки. Оказии в сторону 42-го километра не предвиделось, надо было ждать мотовоз, который вез на разъезд очередные хлысты...


На сценеСЕРДЦЕ, ОТДАННОЕ АЛТАЮ
30-летие Шукшинских дней на Алтае

Главное культурное событие года Алтайского края - Шукшинские дни - начнется нынче 20 июля.

По традиции откроют их кинематографисты. В четверг, 20 июля, произойдут сразу два больших мероприятия. Днем в Музее истории литературы, искусства и культуры Алтая состоятся презентация "Сибирских дневников" режиссера Рениты Григорьевой и открытие юбилейной выставки, посвященной творчеству Рениты и Юрия Григорьевых. А вечером в краевом театре драмы торжественно откроется VIII Шукшинский кинофестиваль.
Интересным обещает быть и литературный блок праздника. Откроется он презентацией уникальной книги, за издание которой взялся Музей истории литературы, искусства и культуры Алтая. Режиссер Ренита Григорьева назвала свою книгу "Дорога к Дому: сибирские дневники". Как выяснилось, Ренита Андреевна ведет дневниковые записи со студенческих лет, с тех пор, когда они с будущим мужем учились сначала в МГУ, а потом во ВГИКе, на курсе Сергея Герасимова. Герасимов-то и отправил однажды "в народ" молодых кинематографистов. Было это в 1963 году. В состав сибирской экспедиции вошли Ренита и Юрий Григорьевы, Василий Шукшин, оператор Александр Саранцев, писатель Артур Макаров. Именно тогда Григорьевы первый раз попали в Сростки - Шукшин пригласил друзей и однокурсников в гости.
Дружбе этой Григорьевы остались верны всю жизнь, и очень многое в их жизни и творчестве было связано с именем Василия Макаровича Шукшина и его родиной. Начиная со съемок в эпизодах шукшинских фильмов и до "Праздников детства", съемки которых проходили именно в Сростках.
Елена Огнева, научный сотрудник музея, уверяет, что дневники Рениты Григорьевой читаются просто взахлеб. Выпуск этой книги наверняка станет знаковым событием Шукшинских дней.
Но эпицентром праздника по-прежнему остаются Сростки - по-другому и быть не может. Именно здесь объявят фильм-победитель, имена лауреатов Шукшинской премии. На стадионе по традиции пройдет 22 июля фольклорный фестиваль, на "зеленой сцене" музея - "Театральная околица". В субботу вечером здесь же состоится встреча с организаторами Шукшинских чтений разных лет. Большую вечернюю программу с участием всех гостей готовят и на стадионе. А в воскресенье, 23 июля, в 11.00 начнется художественно-публицистическая программа на горе Пикет.


Мы дождались мотовоза и влезли в его грохочущее нутро. Моторист не узнал в Шукшине киногероя, чему Макарыч, кажется, остался весьма рад и несколько повеселел, болтая с ним о том, о сем. Машина сильно гремела, качалась на каждом стыке, угрожая сойти с рельсов, что придавало нашему продвижению некоторую, связанную с риском, романтику... Иногда машинист останавливался, бегал звонить диспетчеру и, если приближался встречный состав, переводил стрелку и вставал на второй путь. Мы пропускали встречный и продолжали путешествие. На 41-м километре мы покинули мотовоз и отыскали в лесу тропку, ведущую в родную мою сторону. До Тимонихи осталось километров двенадцать. То по вырубленному лесу среди ягодников, то по невырубленному.
Мы отошли от УЖД. Мотовоза давно не слышно. Лесная предосенняя благодать окутала нас нежно и властно: Макарыч крякнул от удовольствия. Мы настороженно оглянулись, но я засмеялся: теперь можно говорить о чем угодно, без угрозы быть услышанными кем-либо. Но даже здесь, в лесу, где чирикали поздние осенние птахи, Макарыч, нет-нет, да сторожко стихал. Моя дрессировка в андроповской школе была хуже шукшинской. Мало-помалу мы стряхнули с себя всю кэгэбэшную паутину и заговорили про все и вся… Я рассказал, как чуть не четыре года служил под началом Лаврентия Павловича, как поклялся приехать с гражданки и плюнуть в лицо одному капитану. Теперь пришла очередь смеяться Макарычу:
- Ну что, выполнил клятву?
- Нет, прособирался… Так и не съездил.
Оказалось, Шукшин тоже имел отношение к морзянке. Мы прислушались к свисту рябка, затаившегося в ельнике. Я рассказал, как с помощью азбуки Морзе высвистывают рябчиков на охоте. "А меня списали с корабля из-за язвы желудка, - сказал Макарыч. - Приехал домой с язвой, лечился медом. Мать говорила: сходил бы ты к еврею… - Он опять засмеялся. - К какому еврею, мама? Они там чуть не все евреи. В кино, говорю, их еще больше".
Было приятно, что Макарычу стало веселее в моем лесу.
Разговоры о евреях, заполонивших кинематограф, и раньше приходилось вести вполголоса, заканчивались они всегда кэгэбэшной темой. Здесь, в моей родной тайге, никто нас не мог слышать, и мы раскрепостились, но какой-то привычный ограничитель все еще действовал на обоих. Мы шли не торопясь все двенадцать километров, часа четыре. Осенний лес был не то, что летний или весенний, кишащий птицами. Сейчас все было спокойно, лишь иногда стукали дятлы и тонко свистели рябчики. Природа готовилась к зимнему сну. Шукшин совсем повеселел, он вышагивал рядом, если позволяла дорога, отставал, когда она становилась тропой...
Лесное безмолвье изредка прерывалось звучными очередями. Эту пулеметную дробь запускали дятлы, смело долбившие своими носами сухую древесину. Я вспоминал Александра Яшина с его незабвенным Бобришным угором. Для чего дятлы долбят?
Мы поговорили о головной боли, которая почему-то никогда не преследует эту нарядную птицу, но тайга навевала Шукшину другие, более трагические темы. Он говорил о народных страданиях, связанных с лагерной темой. Мы снова уперлись в Андропова…
Макарыч поведал мне об одном своем замысле: "Вот бы что снять!" Он имел в виду массовое восстание заключенных. Они разоружили лагерную охрану. Кажется, эта история произошла где-то близко к Чукотке, потому что лагерь двинулся к Берингову проливу, чтобы перейти на Аляску. Макарыч оживился, перестал оглядываться: кто мог, кроме дятла, нас услышать? Конечно, никто. Сколько народу шло на Аляску, и сколько верст им удалось пройти по летней тайге? Войск для преследования у начальства не было, дорог в тайге тоже. Но Берия (или Менжинский) послали в таежное небо вертолеты… Геликоптеры, как их тогда называли, с малой высоты расстреляли почти всех беглецов. Макарыч задыхался не от усталости, а от гнева. Расстрелянные мужики представились и мне. Поверженные зэки, так четко обрисованные в прозе Шаламова, были еще мне неизвестны. Читал я всего лишь одного Дьякова. Шукшин рассказал мне свою мечту снять фильм о восставшем лагере. Он, сибиряк, в подробностях видел смертный таежный путь, он видел в этом пути родного отца Макара, крестьянина из деревни Сростки…
Мы вышли в поле. Макарыч сравнивал наши неброские поля с родными алтайскими. Рассказал о раскулачивании в Сростках. О расстреле отца он знал по рассказам матери. Таинственное, полученное однажды письмо, конечно, не оправдало его предположений о том, что оно прислано родным отцом. Этот случай он рассказывал мне несколько раз.
Разговор о них, о "французах", как тогда говорилось, продолжался уже в моем обширном доме, где все было, как и прежде. Мы скинули рюкзаки и затопили русскую печь. Четвертинку водки, спрятанную в моем рюкзаке, я поставил в шкаф. Далее сюжет развивался так: едва мы успели переночевать, радио объявило о Дне колхозника. Бабы позвали меня на общий праздник играть на гармони. Шукшин идти отказался. Я не настаивал и дал ему несколько книг. Показал, где стоит чекушка и что поесть. Ушел я "пировать" со старухами в крайний дом. Имевшиеся в наличии старухи и бабы, несколько мужичков из Тимонихи и Лобанихи - вот и вся наша когда-то многочисленная бригада. Сдвинули два стола, разложили какие-то пироги. Бригадиром тогда был Вася Смирнов. По прозвищу Опаленый. Все лицо у него в красных рубцах, горел в танке. Смирновым принесена была водка и чья-то гармонь. (Своей гармошки у меня в ту пору, кажется, еще не имелось, или она оказалась неисправной.) Я так обрадовался встрече с земляками, что забыл и про гостя, которого одного оставил в своем доме. Вскоре женщины затянули неизменного "Хас-Булата", перешли на частушки, а затем им захотелось и поплясать. Мне пришлось взять гармонь. Думаю, сыграю разок и домой…
Раньше плясали у нас по двое, но когда гостей много, то переходили на пляску "кружком", то есть все вместе. Выкладывал я свое умение, старались и мои земляки, вернее, землячки. Мужчин было всего двое-трое, и они не плясали. (Сейчас, в 1999 году, я с ужасом обнаружил, что и землячек уже осталось в живых всего две. Моя родина вымерла.) Вдруг в бабьем кругу появилась высокая мужская фигура. Я обомлел - Шукшин! Он плясал с моими землячками так старательно и так вдохновенно, что я на время сбился с ритма. Но сразу выправился и заиграл от радости чаще. Не зная бабьих частушек, Макарыч ухал и подскакивал в пляске чуть не до потолка. Плясал же он правильно, так же, как наши бабы, я видел его пляску уже во второй раз, о первом расскажу ниже. (Позднее, когда смотрел фильм "Печки-лавочки", я окончательно убедился, что на Алтае пляшут точь-в-точь, как и у нас на севере, с индивидуальными вариантами. Одинакова оказалась не одна пляска, но и многие песни и пословицы, и форма слогов, и названия упряжи или другой утвари. Родство с Алтаем было полным, причем не только с Алтаем, но и с Хабаровским краем. Не мудрено: Ерофей Павлович, мой земляк, дал название железнодорожной станции. Валентин Распутин, побывавший на Вологодчине, тоже во всем улавливал это родство.)
Шукшин плясал вместе с женщинами, пока в сенях не завязалась какая-то драка. Два мужика, пришедшие из Лобанихи, сводили счеты, оставшиеся еще с войны и связанные с женой одного из них. Драчунов успешно вытолкали из коридора на улицу. В горячке я тоже хотел было стать "миротворцем", то есть ввязаться в конфликт, топорщился и азартный Макарыч. Тем временем бабы передали гармонь другому игроку, и я увел Шукшина из толкучки домой.
Мы продолжили День колхозника уже вдвоем. Сидели за столом у окошка и пели. Спелись в прямом смысле: где забывал слова я, там вспоминал их Макарыч, где забывал он, там подсоблял я. И сейчас помню глуховатый его голос. Спели "По диким степям", "Александровский централ", "Шумел, горел пожар московский" и еще что-то. Так оставленная в шкафу чекушка разбередила Шукшину душу, он не выдержал одиночества и прибежал в дом, где плясали женщины...
Шукшин и БеловНа следующий день я истопил для Макарыча баню и повесил ему на печь керосиновую лампу. Вновь зашла речь "о них". Кто был Андропов, который Дамокловым мечом висел над нашими темечками? Бог знает. Шукшин в тот вечер прочитал кое-что из моих писаний и посоветовал закопать их где-нибудь в доме, где нет пола. (Позднее я так и сделал.) Сидя внизу, я слышал, как Макарыч рванул на груди рубаху...

Василий Белов

Два Василия, два русских народных писателя - Василий Шукшин и Василий Белов

 

 

 

 

 

 

РУССКОЕ НАЦИОНАЛЬНОЕ САМОСОЗНАНИЕ