Логотип


Как Берия реформировал наркомат

   «…Я… хочу сказать “не приведи Господь”, чтобы кто-то подумал, что я взялся за перо, дабы оправдать, обелить, реабилитировать, попросту говоря, отмыть о людской крови Лаврентия Берия. Отнюдь! Во-первых, это не моя задача, а во-вторых, это и невозможно, даже если сильно захотеть».

А. Сухомлинов. «Кто вы, Лаврентий Берия?»

   «О преступлениях Берии, связанных с организацией политических репрессий, беззаконием, терроризмом, убийствами, похищениями людей, т. е. о том, в чем Берия действительно виновен, речь не шла вообще…» (Автор имеет в виду заседание Президиума ЦК 26 июня 1953 г. – Е. П.)

А. Сухомлинов. «Кто вы, Лаврентий Берия?»

   Печально, что наши сотрудники спецслужб столь изумительно знают историю. Профессиональный юрист, военный прокурор, понятия не имеет, при каком из наркомов начались политические репрессии. Хоть бы вспомнил, что ли, слова «взять в ежовые рукавицы»…

   

Лавина  

    После ареста Ягоды произошли еще два роковых события, которые, соединившись вместе, и послужили причиной того, что рост числа политических дел стал неуправляемым.

   Первый – это раскрытие заговора военных, за считанные дни до намеченного переворота. Трудно найти что-либо более страшное для любого правительства, чем заговор в войсках. Отчасти потрясенное, отчасти перепуганное и даже приблизительно не представлявшее масштаба угрозы, Политбюро фактически дало органам карт-бланш – с этого момента они могли делать, что хотели. И они принялись выявлять врагов.

   Органам же, как всем вместе, так и каждому работнику в отдельности, естественно, выгодно, чтобы масштабы раскрываемого заговора были как можно шире – чем больше «врагов народа», тем больше орденов, премий, повышений по службе, льгот, финансовых вливаний… больше  власти. «Шить» липовые дела они к тому времени были научены, никаких барьеров по этой части не существовало, бить тоже умели, еще с Гражданской, тем более что новый нарком самолично задавал тон.

   Вторым роковым событием как раз и стало назначение наркомом внутренних дел Николая Ежова.

   Знавшие его до того времени люди характеризовали Ежова как человека тихого, скромного и внимательного. Как исполнитель он был идеален. И. М. Москвин, начальник Орграспредотдела ЦК, у которого Ежов одно время работал, характеризовал его так: «Я не знаю более идеального работника, чем Ежов. Вернее, не работника, а исполнителя. Поручив ему что-нибудь, можно не проверять и быть уверенным: он все сделает. У Ежова есть только один, правда, существенный недостаток: не умеет останавливаться. Бывают такие ситуации, когда надо остановиться. Ежов не останавливается. И иногда приходится следить за ним, чтобы вовремя остановить».

   Предполагалось, что Ежов, как человек чрезвычайно исполнительный и аккуратный, будет точно проводить политику властей, всецело находясь под влиянием Политбюро. Его назначение на пост наркома было воспринято как признак «оттепели». Кто мог предполагать, что, оказавшись во главе органов, Ежов начнет работать под влиянием не Политбюро, а своего заместителя Фриновского? Новый нарком не имел ни малейшего опыта чекистской работы – на кого еще он мог опереться, как не на первого зама, опытнейшего чекиста? И Фриновский начал вводить своего наркома в курс дела – в меру собственного разумения. А остановить Ежова было уже некому…

   Фриновский был человек безудержный, жестокий и абсолютно беспринципный. Как вспоминает тот же Шрейдер: «Когда Ежов получил указание свыше об аресте Ягоды и надо было направить кого-нибудь для выполнения этого приказа, первым вызвался бывший ягодинский холуй Фриновский, с готовностью выкрикнувший: “Я пойду!” Фриновский не только возглавил группу работников, ходивших арестовывать Ягоду, но рассказывали, что он первым бросился избивать своего бывшего покровителя».

   Аппарат НКВД, с такими привычками и под таким руководством, быстро сделал из неопытного наркома марионетку. С другой стороны, тому новая работа пришлась по душе. Получив неограниченную власть над всецело зависящими от него арестованными, он раскрылся с совершенно неожиданной стороны. Николай Иванович оказался чрезвычайно жестоким человеком, причем свирепость проявлял не столько в интересах дела, сколько из чистого садизма. На допросах зверствовал, самолично бил подследственных. Присутствовал при расстреле Ягоды и даже собирал пули, вытащенные из тел казненных лидеров партии.

   «Чего вам бояться? Ведь вся власть в наших руках. Кого хотим – казним, кого хотим – милуем. Вот вы – начальники управлений, а сидите и побаиваетесь какого-нибудь никчемного секретаря обкома. Надо уметь работать. Вы ведь понимаете, что мы – это все. Нужно… чтобы все, начиная от секретаря обкома, под тобой ходили. Ты должен быть самым авторитетным человеком в области». [22]

   Фактически, подобными заявлениями Ежов открыто поставил органы над партией и государством. Мистер Оруэлл сыграл с нашим массовым сознанием злую шутку: после него СССР 30-х годов стал казаться гораздо более управляемым, чем был на самом деле. А реально тогда не было никакого всевластия Сталина – оно появилось лишь после 1938 года, до того же стол заседаний Политбюро был установлен отнюдь не на тверди, а качался на штормовых волнах мятежного партийного моря. К середине 1938 года в регионах местное начальство НКВД подмяло под себя партийные органы – кто им мешал завести дело на любого партначальника, хоть на самого первого секретаря? А от области до всей страны – шаг-другой по структурной лестнице.

   Неожиданное подтверждение моим изысканиям отыскалось в мемуарах Павла Судоплатова. «Полную правду об этих событиях (имеется в виду снятие и арест Ежова. –  Е. П.), которая так никогда и не была обнародована, рассказали мне Мамулов и Людвигов, возглавлявшие секретариат Берии, – вместе со мной они сидели во Владимирской тюрьме. Вот как была запущена фальшивка, открывшая дорогу кампании против Ежова и работавших с ним людей. Подстрекаемые Берией, два начальника областных управлений НКВД из Ярославля и Казахстана обратились с письмом к Сталину в октябре 1938 года, клеветнически утверждая, будто в беседах с ними Ежов намекал на предстоящие аресты членов советского руководства в канун октябрьских торжеств». [23]

   Может быть, товарищи из Ярославля и Казахстана действительно написали свои письма по наущению Берии – хотя едва ли об этом могли знать его секретари… Но с чего Судоплатов решил, будто эти обвинения – клеветнические? «Поплывшие» от власти и безнаказанности чекисты ежовско-фриновской команды уже не могли остановиться, и естественным продолжением их деятельности как раз таки и был государственный переворот…

   Трудно сказать точно, когда в Кремле стали осознавать происходящее. Вероятно, где-то в первой половине 1938 года. Но… осознать осознали, а что делать-то? К тому времени правительство давно уже стало заложником НКВД. Меч революции превратился во взбесившийся танк, который мчится вперед, давя траками все живое. Его надо было остановить, пока он не уничтожил все вокруг себя. Но  каким образом?

   Остановить танк можно двумя способами. Например, уничтожить. А как это сделать технически? Даже если б Сталин захотел ликвидировать НКВД, у него не было необходимого аппарата, – во-первых. Не под пулемет же чекистов поголовно ставить, в самом-то деле? А во-вторых, как только взбесившееся ведомство почует угрозу, правительство будет мгновенно уничтожено – в отличие от Сталина, у НКВД аппарат как раз таки имелся.

   Второй способ – посадить на «водительское место» своего человека, причем такого уровня профессионализма, чтобы он смог справиться с управлением. Тут нужен не просто верный человек, а профессионал высочайшего класса, знающий работу «от» и «до», который и руководить умеет, и имеет опыт практической работы, чтобы ни один следователь не смог навесить наркому лапши на уши. А еще он должен быть смелым, чтобы не побоялся схватиться с монстром, быть непьющим, интеллектуальным и достаточно гордым, чтобы ему западло было участвовать в кровавых игрищах НКВД…

   Едва ли у Сталина был большой выбор подобных людей. Хорошо, что один нашелся, и тут уж стало не до выяснения, какую он должность занимает, как себя на ней проявил и как себя проявит на новом поприще.

   Кажется, эта версия вполне отвечает на вопрос, заданный в начале главы, не правда ли?

Итак, чем же занимался Берия в наркомате?

 

Обуздание

   Первый удар был нанесен грамотно, в самое сердце спрута. Сталин не стал назначать нового наркома, оставляя в неприкосновенности всю систему, как это было в случае с Ежовым. 22 августа 1938 года Берию назначают первым заместителем наркома на место Фриновского. Таким образом, был сразу захвачен ключевой пост и ликвидирован самый опасный человек в системе. А того, не иначе как в порядке издевки, отправили в наркомат Военно-Морского Флота – вакансий в Совнаркоме после года его хозяйствования было предостаточно. Какое-то время Фриновский «входил в должность», и, поняв, что бесполезно, в марте 1939 года попросил освободить его «ввиду незнания морского дела». Его просьбу удовлетворили, переведя в апреле 1939 года на новое место – тюремные нары.

   Следующий шаг был не менее грамотным (интересно, кто придумывал методику – Сталин или Берия?). 29 сентября 1939 года Берия становится начальником Главного Управления Государственной Безопасности, сделавшись, таким образом, практически независимым и от Ежова. Если бы он сразу принялся стучать кулаком по столу, кричать о соблюдении законов и грозить арестами, ведомство попросту смело бы нового главу госбезопасности. Но он действовал постепенно, так что сначала казалось, будто ничего и не меняется…

   Кстати, он не забыл просьбу своего старого подчиненного – его заместителем стал бывший заведующий промышленно-транспортным отделом ЦК КП(б) Грузии В. Н. Меркулов.

   В октябре полным ходом начала работать комиссия Политбюро, которая должна была подготовить проект постановления ЦК, СНК и НКВД «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия». Председателем комиссии числился все еще Ежов, но чисто номинально – среди ее членов не было ни одного человека наркома. Членами комиссии были Л. П. Берия, прокурор СССР А. Я. Вышинский, председатель Верховного суда А. С. Рычков и Г. М. Маленков, который курировал деятельность административных органов.

   Пока работала комиссия, машине был нанесен еще один удар, решающий, после которого ведомство стало беззащитно. В начале ноября Политбюро приняло специальную резолюцию, в которой руководство НКВД было объявлено «политически неблагонадежным». Сразу после этого последовали аресты высших руководителей органов. Теперь можно было спокойно работать – приводить наркомат в порядок.

   За время работы комиссии произошла смена начальников отделов. Большинство новых назначенцев были людьми Берии, которые работали с ним еще в Грузинском ГПУ.

   17 ноября было утверждено постановление комиссии. Органы НКВД и прокуратуры лишались права самостоятельно осуществлять массовые аресты и выселения – отныне подобные действия могли происходить только по постановлению суда или с санкции прокурора. Судебные «тройки» ликвидировались, дела передавались на рассмотрение судов. Прокуратуре предстояло заняться проверкой обоснованности арестов – и, надо думать, отыскалось там немало…

   В постановлении говорилось: «Работники НКВД настолько отвыкли от кропотливой, систематической агентурно-осведомительской работы и так вошли во вкус упрощенного порядка производства дел, что до самого последнего времени возбуждают вопросы о предоставлении им так называемых “лимитов” для производства массовых арестов». Кстати, это интереснейший вопрос: кто спускал на места пресловутые «разнарядки» на аресты? Судя по чисто канцелярскому подходу, то была выдумка Ежова: Фриновский бы до такого не додумался, а среди членов Политбюро подобных идиотов все-таки не было. Конспиративную работу они знали не понаслышке и понимали, что равномерно распределенных по стране заговоров не бывает. Другое дело, что процесс так называемых репрессий был сложным, многоуровневым и многоплановым… и все же слабо верится, что Политбюро докатилось до такого идиотизма, тут нужно иметь душу столоначальника. А Ежов как раз и был столоначальником.

   «…Как правило, следователь ограничивается получением от обвиняемого признания своей вины и совершенно не заботится о подкреплении этого признания необходимыми документальными данными…». О да, признание – царица доказательств, как говорил А. Я. Вышинский. Кстати, вот пример самого беспардонного цитатного передергивания.

   Знаете что на самом деле писал Вышинский?

   «В достаточно уже отдаленные времена, в эпоху господства в процессе теории так называемых законных (формальных) доказательств, переоценка значения признаний подсудимого или обвиняемого доходила до такой степени, что признание обвиняемым себя виновным считалось за непреложную, не подлежащую сомнению истину, хотя бы это признание было вырвано у него пыткой, являвшейся в те времена чуть ли не единственным процессуальным доказательством, во всяком случае, считавшейся наиболее серьезным доказательством, “царицей доказательств”.…Этот принцип совершенно неприемлем для советского права и судебной практики…» [24] То есть, те, кто пустил гулять эту «дезу», не смогли даже разобраться в достаточно простом тексте и понять, что «царица доказательств» – не признание, а пытка. Ну, а то, что Вышинский категорически против такой практики, разумеется, было опущено сознательно.

   Однако продолжим читать постановление…

   «Совершенно не выполняется требование о дословной, по возможности, фиксации показаний арестованного. Очень часто протокол допроса не составляется до тех пор, пока обвиняемый не признается в совершенных им преступлениях…».

   Вот вам и разгадка «мгновенных признаний» и «выдерживаний без допросов», которые встречаются в делах того времени!

   Берия покушался и на Особое Совещание, но Политбюро не отдало свою любимую игрушку. А то, что он смог сделать – так это максимально уменьшить количество дел, проходящих через этот орган. В несколько раз!

   23 ноября Ежов был вызван на встречу со Сталиным. Встреча длилась четыре часа. О чем они там говорили – конечно же, неизвестно, но результатом беседы стало собственноручное заявление, в котором Ежов просил об отставке. Его назначили наркомом водного транспорта – по-видимому, для единообразия стихий. При этом он все еще оставался членом ЦК… правда, недолго. На XVIII съезде Сталин подверг Ежова резкой критике, в основном за пьянку и плохую работу. Естественно, о необоснованных арестах слова не было сказано, чтобы, не дай Бог, не внести смуту – перед войной признание Сталина в том, что в возглавляемом им государстве возможны такие «перегибы», как массовые и необоснованные репрессии, а тем более пытки, было совсем ни к чему.

   Ежова арестовали в апреле 1939 года и в феврале 1940-го расстреляли вместе с большой группой его сотрудников, среди которых, кстати, был и Реденс. И едва ли это произошло потому, что Сталин таким образом избавлялся от неугодного родственника…

   Затем началось реформирование наркомата.

Опять цифры…

   Ежов еще занимался речными трамвайчиками, а в НКВД уже начались чистки. [25] За 1939 год из органов были уволены 7372 человека (22,9 % от общей численности). 66, 5 % из них – за должностные преступления, контрреволюционную деятельность и по компрометирующим материалам. Руководящих кадров, как и следовало ожидать, чистка коснулась куда более сильно: из 6174 человек было убрано 3830 (62 %).

   В 1939 году были приняты на работу 14 506 человек (45,1 % всех оперативных сотрудников). При этом подавляющее большинство из них никогда не работало в органах. Основная часть пришла в НКВД по партийному и комсомольскому набору (11 062), 347 – из РККА, 602 – приняты по заявлениям. Некоторое отношение к органам имели лишь те, что были переведены из отделов вне УГБ (1332), выдвинуты из канцелярских и технических сотрудников (1129) и всего 34 – из чекистского запаса.

   В центральный аппарат НКВД пришли на работу 3460 человек, из них 3242 – из партийных и комсомольских органов. На ключевые посты Берия поставил своих людей, которые работали с ним еще в ГПУ Грузии.

   Однако с образованием в органах было по-прежнему печально. На 1 января 1940 года высшее образование имели всего 2036 чекистов (6,3 %), незаконченное высшее – 897 (2,8 %, в том числе и сам нарком), среднее – 11 629 (36,2 %), низшее – 17 601 (54,7 %).

   Из руководящего оперсостава стаж работы «в органах» меньше года имели 57 человек (9,4 %), от 1 до 3 лет – 184 (30,5 %), от 3 до 6 лет – 43 (7,2 %), выше 6 лет – 319 человек (52,9 %, в том числе и сам нарком).

   Из 3573 сотрудников центрального аппарата НКВД 363 человека были моложе 25 лет (10,2 %), возраст от 25 до 35 лет имели 2126 человек (59,5 %) и 1084 сотрудника были старше 35 лет (30,3 %).

   Наконец, о национальном составе центрального аппарата. Русских в нем было 3073 человека (84 %), украинцев – 221 (6 %), евреев – 189 (5 %), белорусов – 46 (1,25 %), армян – 41 (1,1 %), грузин – 24 (0,7 %).

   Интересно, что из аппарата практически полностью исчезли поляки и латыши. Очень мало осталось евреев, которых до репрессий было около 40 %. Примерно половина их пострадала от репрессий, вторая половина была убрана в результате кадровых чисток.

   Вообще, конечно, евреи – молодцы! Умеют ведь подать себя так, что мало-мальское их участие в каком бы то ни было событии приходится оговаривать особо. Ну что ж, оговорим особо – а заодно коснемся «польского» и «латышского» вопросов.

   Хотя с последними все ясно. Происхождение делало их особенно уязвимыми для «охотников на ведьм», позволяя последним предъявлять любые обвинения в шпионаже в пользу родной страны, так что с этими «шпионами» расправились в первую очередь. Евреев же при Ежове арестовывали на общих основаниях. А те, что остались (да, впрочем, и те, которых репрессировали) в большинстве своем были выдвиженцами еще времен Гражданской войны, со всеми вытекающими из этого факта последствиями по части безудержности, жестокости и прочих добродетельных качеств. Поэтому не стоит удивляться, что они попали под бериевскую чистку. И антисемитизм тут совершенно ни при чем. [26]

   Кстати, «бериевские репрессии» в органах были не так уж и обширны. При Ежове, с 1 октября 1936 г. по 15 августа 1938 г., было арестовано 2273 сотрудника органов госбезопасности, из них за «контрреволюционные преступления» – 1862 (могли ведь арестовать и за воровство, и за пьяную драку – чекисты тоже люди…). В 1939 году было арестовано вдвое меньше – 937 человек. И вполне могло статься, что, останься Ежов на своем месте, через полгода-год органы безопасности съели бы себя сами и на том остановились. Но стоило ли этого дожидаться? Ведь возможен был и другой исход…

… и снова эмоции

   …Рясной – человек из команды Хрущева, вывезенный им с Украины, и, по идее, про Берию хорошего слова сказать не должен. В общем-то, и не сказал. Но во время беседы с Феликсом Чуевым он был уже в весьма преклонных годах и то ли проговорился, то ли не посчитал нужным соблюдать прежние договоренности. И вот что он рассказал о первых неделях работы Берии в наркомате:

   «…Он начал спокойно, не проявляя характера. Постепенно наращивал, мощь. Вызывал к себе сотрудников и задавал им только один вопрос:

   – Вы работаете здесь уже давно – год или полтора. Кто, на ваш взгляд, ведет здесь себя не по-человечески?

   С этого начал. И таким вежливым, участливым тоном расспрашивал, дознавался. Тех, кто вел себя “не по-человечески”, выгонял, арестовывал и расстреливал – вплоть до командного состава…»

 Шрейдер тоже кое-что вспоминает. Нет, его книга полна нападок на Берию – товарищи Шрейдера по камере рассказывали ему, как нарком самолично лупил их на допросах, и всякие прочие ужасы. Впрочем, эти мемуары четко делятся на две составляющие: байки товарищей по работе и по камере, и рассказы о том, что происходило с ним самим. Так вот: автора мемуаров нарком почему-то пальцем не тронул. Наоборот: два раза вызывал Шрейдера и оба раза был абсолютно, стопроцентно корректен, как и все прочие, присутствовавшие на допросах. Вот выдержки из их встреч:

   «Подойдя к письменному столу, Берия сел в одно из кресел, стоящих с наружной стороны, напротив друг друга, а затем сказал, повернув голову в мою сторону:

   – Садитесь.

   Я пересел на указанное кресло.

   – Как ваша фамилия? – спросил Берия. – И давно ли сидите?

   Назвав себя, я сказал, что сижу почти полгода, а за что – не знаю. При этом от волнения я заикался, и голос у меня дрожал.

   – Успокойтесь, – сказал Берия, налил и подал мне стакан воды, а затем, когда я выпил воду, предложил мне папиросу.

   Закурив, я стал рассказывать существо дела…»

   «…Во время возникшей паузы я снова попытался заговорить о своем деле… Но Берия нетерпеливо перебил меня, сказав, что не отвечает за действия врагов, пробравшихся к руководству НКВД, по приказу которых я арестован.

   – Гражданин Берия! – сказал я. – Заявляю вам как представителю Сталина, что я ни в чем не виноват, и мое дело является полностью сфальсифицированным, как и дела многих других арестованных, находящихся в камерах.

   – За других не ручайтесь, – сухо оборвал Берия.

   – Прошу вашего указания, – продолжал я, – о тщательном расследовании моего дела… Если бы я действительно совершил преступление против моей партии и Родины, то меня следовало бы не расстрелять, а жестоко пытать и резать на куски.

   – Резать и пытать вас никто не собирается и бить никто не будет, – пообещал Берия. – Дело расследуем, разберемся; окажетесь виновным – накажем, арестованы по ошибке – освободим, подлечим и восстановим на работе…»

   После этой встречи в судьбе Шрейдера произошли некоторые странные события. Около двух месяцев про него словно забыли, потом вызвали к какому-то неизвестному ему начальнику, снова предъявили политические обвинения и отправили в Иваново, по одному из прошлых мест службы. Там опять начались избиения, в результате которых Шрейдер все-таки подписал признание. Спустя некоторое время он вновь оказался в Москве, в кабинете Берии. Кроме наркома, там присутствовало еще человек шесть, в том числе Кобулов, Меркулов и Влодзимирский и стенографистка.

   «Как же это получается? – обращаясь ко мне на “ты”, начал Берия. – Значит, тогда, в Лефортове, ты соврал, отрицая свое участие в контрреволюционной троцкистской деятельности?

   Я ответил, что не врал, но через несколько дней после того, как был у него, один крупный работник аппарата НКВД избил меня и отправил в Иваново, где меня также страшно избивали, будто бы по его, Берии, приказу. Доведенный до отчаяния избиениями, пытками, инсценированными расстрелами и т. п., я вынужден был написать ложные показания, чтобы поскорее быть расстрелянным…

   …Берия поговорил о чем-то по-грузински с Кобуловым и еще с каким-то грузином, покачал головой и вдруг неожиданно сказал:

   – Ну, а теперь расскажи, кто из аппарата НКВД Московской области приезжал в Иваново, допрашивал и избивал тебя.

   Я рассказал о приезде в Иваново Софронова, представившегося мне заместителем начальника следственного отдела центра и приезжавшего по личному распоряжению замнаркомвнудела СССР Журавлева.

   Когда я назвал фамилию Журавлева, да еще и с присовокуплением ему должности замнаркомвнудела СССР, которой он никогда не занимал, на лице Берии отразилось явное удовольствие, в первое мгновение не понятное для меня. Берия опять что-то сказал по-грузински, обращаясь к своей свите, а затем, обернувшись к девушке-стенографистке, приказал:

   – Пишите все подробно. И что ж, тебя крепко били?

   – Если бы не крепко, то я никаких показаний бы не дал, – ответил я.

   – Значит, пытали? – полувопросительно-полуувердительно уточнил Берия. И, так как я еще не успел ответить, он повернулся к стенографистке и сказал: – Пишите – пытали! – явно подчеркивая последнее слово.

   …Берия…предложил мне рассказать все, что я знаю о Журавлеве. С готовностью, стараясь не упустить ни малейшей из известных мне подробностей, я стал рассказывать… Наконец, после моего рассказа о том, как Журавлев изобрел пытку под названием “утка”, Берия воскликнул:

   – Ну и сволочь этот Журавлев! – а затем стал быстро-быстро говорить по-грузински с кем-то из своих приближенных…

   …А допрос все продолжался и продолжался. Меня спрашивали о все новых и новых подробностях.

   Подумав, я решился и заявил Берии, что знаю о существовании шифровки за подписью Сталина, адресованной всем секретарям крайкомов, обкомов и начальникам НКВД, на основании которой меня били. [27]

   – Что за чепуха? Откуда ты можешь это знать? – удивился Берия. – Ведь ты же сидишь около года.

   Я ответил, что эту телеграмму мне показывал на допросе начальник следственной части Ивановского НКВД Рязанцев.

   Берия рассвирепел. Он начал ругаться по-грузински и стал что-то возбужденно и со злобой говорить Кобулову. А затем по-русски спросил про кого-то, взяты ли эти, на что Кобулов, кивнув утвердительно, сказал: “Взяты!” И снова оба они заговорили по-грузински…

   Допрос у Берии продолжался несколько часов. Все, что я рассказывал, стенографистка записывала, и протокол должен был быть огромным… Когда допрос закончился, Берия сказал:

   – Ну иди, разберемся. Преступников накажем».

   Кстати, через несколько дней Шрейдера вызвали к следователю; тот еще раз выслушал все, о чем он говорил на встрече с Берией, и оформил в протоколе.

   В судьбе Шрейдера отразилась внутренняя борьба в НКВД, между новым наркомом и старым аппаратом. Оказалось, начальник УНКВД Московской области Журавлев, узнав, что ставится вопрос об освобождении Шрейдера, убедил Берию, что того надо этапировать в Иваново, где на него есть показания. Нарком согласился, и там за арестованного взялись всерьез. Хитрый чекист и опытный оперативник Шрейдер, оговорив собственных следователей и самого Журавлева, добился того, что его вернули в Москву, и снова попал в поле зрения Берии. К тому времени, повидимому, дело о теплой компании ивановских следователей уже шло вовсю, и эти показания пришлись весьма кстати.

   Через некоторое время политическое дело против Шрейдера было прекращено. Осужден он был по другой статье, предусматривавшей наказание за преступную халатность и злоупотребление властью. Но это уже к делу не относится…

   Так что, как видим, несмотря на душераздирающие описания пыток, о которых автору мемуаров рассказывали соседи по камере, лично со Шрейдером нарком был предельно корректен. Кстати, довольно типичная ситуация для мемуаров: рассказы о жутких зверствах с чужих слов, и никакого собственного опыта по этой части. Это не значит, что при Берии в органах не били – в подобных местах били, бьют и будут бить. И нет никакой гарантии, что в отдельных случаях сам нарком не закрывал на это глаза. Но фальсификация дел и пытки как система, управляемая «сверху», с приходом нового наркома прекратились.

Трудности обуздания

   Даже из воспоминаний Шрейдера видно, что реформирование органов шло трудно, «ежовщина» сопротивлялась изо всех сил. На самом деле эта система, конечно, была не ежовской, беспредел в ЧК начался еще при Дзержинском и не прекращался в течение двадцати лет. А в одночасье такую структуру не реформируешь.

   В этом смысле очень показательны воспоминания Павла Судоплатова. Если читать их внимательно, то сразу заметно, сколь непросто шел процесс реформации на Лубянке и какими методами действовал Берия.

   Итак, осень 1938 года. В НКВД работает специальная проверочная комиссия ЦК. В воздухе пахнет грозой. Чекисты, напуганные предшествующими репрессиями, притихли и ждут, на кого теперь обрушится карающий меч. В начале ноября 1938 года последовала резолюция Политбюро о политическом недоверии и аресты руководителей. Судоплатов тогда работал в Иностранном отделе.

   «Наступил ноябрь, канун октябрьских торжеств, – вспоминает он. – В 4 часа утра меня разбудил настойчивый телефонный звонок: звонил Козлов, начальник секретариата Иностранного отдела. Голос звучал официально, но в нем угадывалось необычайное волнение.

   – Павел Анатольевич, – услышал я, – вас срочно вызывает к себе заместитель начальника управления госбезопасности товарищ Меркулов. Машина уже ждет вас. Приезжайте как можно скорее. Только что арестованы Шпигельглаз и Пассов. (Руководители внешней разведки ОГПУ. – Е. П.)

   Жена крайне встревожилась. Я решил, что настала моя очередь.

   На Лубянке меня встретил сам Козлов и проводил в кабинет Меркулова. Тот приветствовал меня в своей обычной вежливой, спокойной манере и предложил пройти к Лаврентию Павловичу. Нервы мои были напряжены до предела. Я представил, как меня будут допрашивать о моих связях со Шпигельглазом. Но, как ни поразительно, никакого допроса Берия учинять мне не стал. Весьма официальным тоном он объявил, что Пассов и Шпигельглаз арестованы за обман партии и что мне надлежит немедленно приступить к исполнению обязанностей начальника Иностранного отдела, то есть, отдела закордонной разведки. Я должен буду докладывать непосредственно ему по всем наиболее срочным вопросам. На это я ответил, что кабинет Пассова опечатан и войти туда я не могу.

   – Снимите печати немедленно, а на будущее запомните: не морочьте мне голову такой ерундой. Вы не школьник, чтобы задавать детские вопросы.

   Через десять минут я уже разбирал документы в сейфе Пассова».

   Там Судоплатов нашел представление о собственном награждении орденом Красной Звезды, а также неподписанный приказ о его назначении помощником начальника ИНО.

   «Я отнес эти документы Меркулову. Улыбнувшись, он, к моему немалому удивлению, разорвал их прямо у меня на глазах и выкинул в корзину для бумаг, предназначенных к уничтожению. Я молчал, но в душе было чувство обиды – ведь меня представляли к награде за то, что я, действительно рискуя жизнью, выполнил опасное задание. В тот момент я не понимал, насколько мне повезло: если бы был подписан приказ о моем назначении, то я автоматически, согласно Постановлению ЦК ВКП(б), подлежал бы аресту как руководящий оперативный работник аппарата НКВД, которому было выражено политическое недоверие…»

   Но самое интересное – то, что было дальше. Начальником ИНО Судоплатов пробыл около месяца, а позднее стал заместителем начальника испанского отделения. С приходом в НКВД новых людей «стариков» значительно понижали в должности – впрочем, некоторые потом снова быстро шли вверх, и Павел Анатольевич в их числе.

   Затем на партсобрании один из сослуживцев Судоплатова, Гукасов, предложил рассмотреть его «подозрительные связи». (К слову: Павел Анатольевич сам писал, что репрессии в органах были обусловлены не столько неким политическим заказом, сколько внутренними счетами и завистью сослуживцев.)

   Партбюро создало комиссию под руководством другого его близкого знакомого, Гессельберга, комиссия подготовила соответствующий доклад, а партбюро, в лучших традициях отстраненного наркома, приняло решение исключить Судоплатова из партии за «связь с врагами народа» (а у кого, спрашивается, не было этих «связей»?!). Решение должно было утверждаться на общем собрании, а до тех пор Судоплатов ежедневно приходил на службу и сидел в кабинете, ничего не делая – ждал исключения и неизбежного ареста.

   Но собрание все откладывалось и откладывалось, и вот однажды в марте его вызвал Берия.

   «Неожиданно для себя я услышал упрек, что последние два месяца я бездельничаю. “Я выполняю приказ, полученный от начальника отделения”, – сказал я. Берия не посчитал нужным как-либо прокомментировать мои слова и приказал сопровождать его на важную, по его словам, встречу».

   Они приехали в Кремль к Сталину, и Судоплатов получил новое задание – ликвидировать Троцкого.

   Тут мы совершенно четко видим стиль работы Берии! Он не размахивал револьвером, не клеймил никого на собраниях, не грозил стереть всех «ежовцев» в лагерную пыль. Он просто оттягивал собрание (если не он – то кто?), а потом доверил Судоплатову важнейшую операцию. И процесс осуждения увял сам собой. Берия, кстати, прекрасно понимая его состояние, не сказал потом ни слова упрека за вынужденное безделье…

   Показательна также история Петра Зубова, резидента в Праге. В 1938 году президент Чехословакии Бенеш через Зубова сделал предложение Сталину финансировать военный переворот в Югославии. Советское правительство решило, что сие есть дело полезное, и отправило группе сербских офицеров-заговорщиков деньги с тем же Зубовым. Однако, встретившись с офицерами, наш разведчик счел их ненадежными авантюристами и деньги не передал. Взбешенный подобной самодеятельностью, Сталин приказал Зубова арестовать. Сказано – сделано: в январе 1939 года Петра арестовали, и он попадает в еще не остановленную ежовскую мясорубку. (Кстати, Зубов был старым знакомым многих из бериевской команды, а Кобулов, бывая в Москве, останавливался у него. Но, естественно, тут Зубову помочь никто не мог: против Сталина нет приема…)

   Так вот. Судоплатов, в полном соответствии с «легендой о бесчеловечной бериевской машине, утверждает, будто Зубова избивали по приказу Кобулова – и действительно, Кобулов был тогда начальником следственной части НКВД. Однако в другом месте тот же Павел Анатольевич пишет: „В 1946 году, когда министром госбезопасности стал Абакумов, Зубову пришлось срочно выйти в отставку. В свое время именно Абакумов был причастен к делу Зубова и отдавал приказы жестоко избивать его“.

   Так кто же все-таки приказал бить Петра Зубова?

   Но вернемся к Берии и его методам. В марте 1939 года Судоплатов предложил использовать Зубова для вербовки полковника Сосновского, начальника польской разведслужбы в Берлине, который в ходе немецко-польской войны попал в руки НКВД и теперь скучал в тюрьме. Берия согласился. Их посадили в одну камеру, и Зубов успешно завербовал поляка. Затем его использовали для вербовки князя Радзивилла. Потом потихоньку, не афишируя, освободили, и Зубов проработал начальником отделения у Судоплатова до самого 1946 года…

   И, на закуску, еще одна история, наглядно демонстрирующая, сколь непростая обстановка царила в наркомате даже годы спустя. В. Н. Новиков во время войны работал в оборонном комплексе, возглавлял производство стрелкового оружия. И в мемуарах он рассказывает о своем друге, наркоме внутренних дел Удмуртии М. В. Кузнецове. Пишет о нем только хорошее, но, по-видимому, сам не всегда понимает, что пишет. Вот какую историю рассказывает Новиков об этом «милейшем человеке»: «…В те годы человеческая жизнь ценилась очень дешево.

   Один раз захожу к М. В. Кузнецову в кабинет. Он один. Сидит, уставившись взглядом в стену.

   – Ты что это, Миша, задумался? Он под хмельком. Как будто очнулся после моих слов и махнул безнадежно рукой:

   – Видишь, Владимир, у нас порядок: список лиц, приговоренных к расстрелу, посылаем на утверждение в Москву с краткой справкой – за что расстрел. Сейчас получил список обратно – утвержден на 26 человек. Трех человек вычеркнули почему-то, причем ранее никто никого не вычеркивал, а мы их уже расстреляли». [28]

   Ну, и кто же дешево ценил человеческую жизнь – Берия, который, не доверяя своим кадрам, требовал на проверку все расстрельные списки – и действительно их проверяли! – или «друг Миша», тот, что сначала расстреливал, а потом отправлял бумажки в Москву?

   И что с ними, такими, делать? Самих расстреливать – так ведь всех не перестреляешь…

Первая бериевская реабилитация

   Придя в наркомат, Берия занялся не только наведением порядка в ведущихся делах, но и в тех, что были закрыты до него.

   По этому поводу рассмотрим интереснейший документ – отчет заместителя начальника ГУЛАГа А. П. Лепилова. А для начала послушаем риторику. Пересмотр дел в его отчете шел отдельным пунктом (и почему-то кажется очень сомнительным, что так обстояло и при прежних наркомах).

   «Одной из важнейших функций учетного аппарата ГУЛАГа является проверка законности содержания под стражей осужденных.

   Такая проверка имеет своей целью:

   а) обеспечение освобождения по истечении срока наказания;

   б) реализация определений судебных органов и постановлений Наркомвнудела, выносимых в порядке пересмотра дел об осужденных;

   в) представление органам прокурорского надзора данных о сроках незаконного по тем или иным причинам содержания под стражей отдельных лиц.

   Эта работа чрезвычайно трудоемка, так как приходится иметь дело со значительным количеством лиц…» [29]

   Дело в том, что реабилитация – процесс непростой. Это при Хрущеве все проводилось «тройками» – такими же, как и в тридцать седьмом, только с обратным знаком. Выезжала такая «тройка» в лагерь, вызывала зеков, говорила с ними и писала справку. Но если все проводить по правилам, то каждое дело должно быть фактически расследовано заново. Все это требует времени – а время идет, и кадров – а с кадрами плохо (отчасти это, кстати, объясняет, почему Берия на 5 тысяч человек увеличил аппарат НКВД – кроме текущей работы, пришлось заниматься еще и пересмотром огромного количества дел).

   Сталину приписывается фраза том, что смерть одного человека – это трагедия, а смерть тысяч – статистика.

   Согласно справке А. П. Лепилова, за 1939 год было освобождено: из лагерей – 223 600 человек, а из колоний – 103 800 человек, т. е. всего 327 400 человек: как в связи с окончанием срока заключения, так и по иным причинам. По каким именно, не указано, равно как не указано и точное число освобожденных по этим «иным» причинам.

   По всей вероятности, освобожденные из колоний не имеют отношения к бериевской реабилитации, так как в колониях содержались осужденные на малые сроки – до 3 лет. Такие сроки предусматривались, в первую очередь, по знаменитой статье номер 5810– контрреволюционная пропаганда и агитация (не ниже шести месяцев), а также за разглашение секретных сведений (до трех лет), недонесение (не ниже шести месяцев), саботаж (не ниже одного года). Но едва ли пересмотр дел стали бы начинать с малых сроков. Ведь они скоро сами по себе закончатся, так что естественно было бы сначала взяться за большие.

   За первый квартал 1940 года цифры приведены полностью, и тут уже речь идет только о лагерях. Из 53 778 человек покинувших лагеря 9856 человек было освобождено в связи с прекращением дела, и 6592 человека – по пересмотру дела. То есть, всего в порядке реабилитации – 16 448 человек.

   И снова повторю: вот что значит предубеждение, которое делает человека слепым настолько, что он не видит написанного им самим в предыдущем абзаце. Алексей Топтыгин утверждает: «…число освобожденных к началу войны могло составить от 100 тыс. до 125–130 тысяч человек». И буквально в следующем абзаце: «Вплоть до начала Великой Отечественной войны возвращались из тюрем и лагерей те, кого уже успели записать в покойники. Да, явление это наверняка не было массовым… но воздействие на общественное мнение оно оказывало немалое».

   Да что же это такое деется! 600 тысяч посаженных – это «массовое» явление, а 100 тысяч освобожденных – не «массовое»? А какое ж тогда?!

   Давайте на основании этих скупых цифр проведем подсчеты – сколько человек могло быть освобождено в результате «первой бериевской реабилитации». Подсчеты, правда, очень грубые и приблизительные, но все же…

   Предположим, что скорость пересмотра дел и приблизительный процент освобождаемых в 1939 и 1940 годах одинаков. Из данных 1940 года мы видим, что число выпущенных в результате проверок дел составляет около трети всех освобождаемых. Значит, в 1939 году должно было быть освобождено около 100–110 тысяч человек. Исключив колонии, получим около 75 тысяч.

   Умножив 16 500 на четыре, вычислим примерное число освобожденных в 1940-м – 66 тысяч. Можно прибавить сюда и 1941 год, хотя бы первые пять месяцев. Итого получается примерно 170–180 тысяч человек.

   А всего в 1937–1938 годах было осуждено за контрреволюционные преступления около 630 тысяч, так что по нашим прикидкам мы получаем следующее: до начала войны было освобождено около тридцати процентов заключенных в годы ежовских репрессий.

   Но на самом деле процент еще выше! Во-первых, часть – и мы не знаем, какая – была осуждена на малые сроки. Во-вторых, не все были посажены необоснованно. 58-я статья предполагала самые разные преступления – измена Родине, шпионаж, саботаж в самых разных вариантах. Самая массовая статья в то время была – 5810, за болтовню. Может быть, это было жестоко – отправлять в лагеря фрондирующих болтунов, но уж никоим образом не необоснованно. До чего может довести страну треплющая языком интеллигенция, мы видели на примере 1917-го и начала 90-х годов, и оба раза разгул свободы слова кончался настолько плохо, что невольно закрадывается крамольная мысль: может, лучше было пересажать всех этих «поборников гласности», зато сохранить державу?..

   Считаем дальше. Очень-очень грубо можно оценить и количество осужденных на малые сроки. Дело в том, что нам известно общее число репрессированных за контрреволюционные преступления в 1937–1938 годах, когда было заведено максимальное количество «дутых» дел, – около 630 тысяч.

   У нас есть еще одна статистика: число заключенных лагерей, осужденных за контрреволюционные преступления. Посмотрим «прибыль» за искомые два года. В 1937 году в лагерях было 104 826 «контрреволюционеров». Это те, кто осужден еще до начала ежовщины. В 1939 году их максимальное число – 454 432. Итого прибыло около 350 тысяч заключенных. Где же остальные 300 тысяч? Умерли от голода, убиты зверями-конвоирами, придушены «верными Русланами»?

   Вот еще цифры – смертность в лагерях. За эти два года умерло около 140 тысяч заключенных. Очень большая цифра, не спорю, и к ней мы еще вернемся, но это далеко не триста тысяч! И потом: это общая смертность, она относится ко всем заключенным – к осужденным в годы «ежовщины» и раньше, к уголовным и политическим, и она должна быть относительно равномерной по всем категориям (почему – о том речь впереди…).

   Сколько было уголовников и бытовиков? Подсчитать очень просто. В 1939 году всего в лагерях НКВД содержалось примерно 1 млн 320 тысяч человек. Из них «контрреволюционеров» – около 450 тысяч. Самая элементарная арифметика подсказывает, что «политические» составляли примерно треть от всех зеков. Будем считать, что и умерло их примерно треть: то есть около 48 тысяч человек. Около четверти из них должны составлять осужденные до 1937 года. Получаем конечную цифру: около 36 тысяч. Теперь прибавим ее к числу «репрессированных». Итого около 386 тысяч. А где еще 250 тысяч человек?

   Ответ может быть только один. Они находятся вне системы лагерей – то есть в тюрьмах и колониях, сводки-то приводились только по лагерям! В тюрьмы много людей не напихаешь, да и содержатся там главным образом подследственные в ожидании суда, да обвиненные в ожидании этапа; осужденных же, как правило, почти сразу перевозят в места отбывания наказания. Остается одно: около половины «репрессированных» получили малые сроки и находятся в системе исправительно-трудовых колоний…

   А вот теперь-то и посмотрим на процент реабилитированных после прихода Берии в наркомат. В лагерях сидит около 400 тысяч осужденных «за политику». Из них примерно 180 тысяч освобождено – а ведь мы не учитываем тех, кому, например, просто снизили сроки заключения. Получается, что до начала войны по пересмотру дел была выпущена на свободу почти половина осужденных на длительные сроки «за политику». Это «массовое» явление – или как?

   Цифры, повторюсь, очень-очень грубые, наш подсчет проводился на основании опубликованных в открытых источниках данных о системе ГУЛАГа, но и эта оценка дает представление о происходившем. Кстати, неизвестно, закончился ли процесс пересмотра дел с началом войны – учитывая, что у Берии имелась привычка доводить начатое до конца…

   А ведь были среди осужденных и действительно виновные – реальные изменники, участники заговора, троцкисты, саботажники, вредители, недовольные, шпионы, члены «параллельной партии». Это первое.

   Второе: тут ведь что еще надо учитывать? Возьмем, к примеру, какого-нибудь начальника цеха, который по разгильдяйству допустил серьезную аварию, или директора магазина, который проворовался. По обычным временам первого судили бы за преступную халатность, второго – за растрату. А ежовские следователи припаяли обоим «политику» и посадили одного – за саботаж, другого – за подрыв социалистической экономики. В процессе бериевского пересмотра политические обвинения сняли. Но халатность-то, но растрата никуда не делись! Стало быть, освобождению ни тот, ни другой не подлежат, просто из политических преступников они перешли в категорию уголовных, всего-то и делов… Самый простой пример – судьба того же Шрейдера, политическое дело на которого было прекращено, но он получил-таки десять лет «за преступную халатность и злоупотребление властью» во время работы в милиции. Шрейдер пишет, что необоснованно, а на самом деле – кто ж его знает… Что такое милиция в смутное время, мы с вами знаем не понаслышке…

Ужасы ГУЛАГа

   Писатель Николай Кочин, автор романа «Девки», просидел десять лет. Был в Средней Азии, где-то на медных рудниках. Лагерь средний – тысяч двести (большие – миллиона полтора).

Юрий Борев. «Краткий курс истории ХХ века»

   Главное управление лагерей придумал не Берия и не Ежов. Это нововведение относится еще ко временам Менжинского, а именно к 1930 году. ГУЛАГ был создан тогда, когда в нем появилась необходимость.

   Откуда же эта необходимость взялась? На 1 января 1930 года число содержавшихся в лагерях, колониях и тюрьмах, было невелико – всего 179 тысяч человек. Да и потом их количество росло не слишком-то быстро: к 1 января 1931 года – 212 тысяч, еще через год – чуть меньше 269 тысяч. Для такой огромной страны это вообще не цифра, и вполне хватило бы Главного тюремного управления, незачем создавать отдельную контору.

   Собственно говоря, ГУЛАГ начинался как ведомство для управления не лагерями, а спецпоселениями, или трудпоселениями, в которые отправляли кулаков в ходе коллективизации. На 1 января 1932 года в них числилось 1317 тысяч человек. Это была экономическая работа, отличавшаяся от работы по исполнению наказаний (так это звучит в современной терминологии). Именно ради этих поселков и создавалось новое управление.

   Однажды созданное, оно продолжало существовать, вбирая в себя лагеря, и скоро превратилось в значительную экономическую силу. Заключенных на тот момент было не так много, как говорят: около полутора миллионов в самый пик существования ГУЛАГа – не намного больше, чем теперь в России, при примерном равенстве численности населения. (Ай-ай-ай, что же это получается: у нас сейчас тоже репрессии?)

   К началу массового притока людей, осужденных в 1937 году, лагеря, естественно, оказались не готовы. Пока расследовались и слушались дела, пока выносились приговоры, пока заключенных готовили к этапу – в общем, пик заполнения лагерей пришелся на 1938 год. Отсюда и пик смертности, которая в 1938 году составила около 90 тысяч человек, или примерно 8 % всех заключенных. Кстати, многочисленные авторы, рассказывая в своих воспоминаниях об ужасах голода, невероятной скученности, имеют в виду именно начало своего заключения.

   Естественно, так и должно быть. Ведь волна репрессий не была никем запланирована, все получилось спонтанно. Стало быть, никто и не предупреждал Управление лагерей о том, что надо приготовить дополнительные места, позаботиться о дополнительном снабжении. Чекистское начальство в пьяном угаре запустило, развалило всю работу – всю, кроме поиска «заговорщиков», и о таких приземленных вещах, как существование заключенных после вынесения приговора, уже не думало. А сотрудники лагерей, работающие еще со времен Ягоды, разгильдяи, алкаши и коррупционеры, не смогли справиться с чрезвычайной ситуацией, а то и просто махнули рукой: чего их беречь, контриков-то? Чем больше передохнет, тем воздух чище! Особенно пострадали дальние лагеря на севере и востоке, оторванные от Большой Земли, – 8 % смертности, это ведь «в среднем», а в реальности же… куда-нибудь на Каму или в Среднюю Азию продовольствие можно завезти и в разгар зимы, а на Колыму как завезешь, если так нет другого сообщения, кроме как по морю?

   Вот только Берия тут ни при чем! Как раз наоборот: после его прихода в наркомат смертность в лагерях снизилась более чем в два раза и держалась на таком уровне до самого начала войны. Правда, все равно она была примерно в два раза выше, нежели в среднем по стране. Но, во-первых, данные в среднем по стране – это все равно что знаменитая «средняя температура по больнице». В дальних суровых районах, где и были расположены лагеря, смертность всегда была выше, чем в более благоприятных местах. Пневмонией на Баме и на Колыме болели не только зеки, но и вольные, а медикаментов равно не хватало ни для тех, ни для других. Хотя, надо полагать, непривычные к суровому климату и тяжелому труду горожане платили ей большую дань, а также больше калечились на производстве. Но сие вовсе не результат работы той «системы уничтожения», что описана в многочисленных мемуарах.

   Теперь насчет лагерного голода. Как обстояло дело с пайками?

   И снова цифры. [30] До войны на одного заключенного в день полагалось 670 г ржаной и пшеничной муки, 56 г крупы, 280 г овощей, 14, 3 г мяса, 78 г рыбы, 8 г сахара, 8 г жиров. Мука – это, естественно, хлеб. Учитывая припек, хлеба на день выходило примерно 800 г. Что такое 56 г крупы – любой может провести эксперимент, отмерив означенное количество и сварив кашу. Остальные цифры переведем в месячные, более привычные нормы потребления. Умножив все данные на тридцать, получим: 8,5 кг овощей, примерно полкило мяса, 2,5 кг рыбы, 250 г сахара, 250 г жиров в месяц. Иными словами, основу питания составлял хлеб, крупа и овощи. Ну и плюс подсобное хозяйство, лагерный ларек, какие-то посылки…

   Не санаторий, конечно. Но и не Освенцим. Иначе и быть не могло – ведь эти люди должны были не просто существовать, а работать, причем работать продуктивно. Во время войны, например, на рабочую карточку на Урале, где с продовольствием было не так уж плохо, выдавали те же 800 г хлеба, и люди на таком пайке не только жили, но и по 12 часов в смену работали на производстве. А на Урале в войну голода не было! Голод был в Ленинграде – 250 г хлеба на рабочую карточку. И ленинградцы тоже работали!

   С медицинским обслуживанием в лагерях было не хуже, чем на воле. Даже авторы мемуаров вспоминают, что во всех мало-мальски крупных лагерных пунктах был хотя бы фельдшер, а то и врач. Имелись и больницы – кстати, об организации этих самых больниц много пишет Варлам Шаламов, который сам работал фельдшером. В лагерях один врач приходился на 750 заключенных, тогда как в той же Грузии – один на 806 человек. По довоенным данным, общее число коек в больницах было 35 тысяч. Кроме того, в лагпунктах имелось 519 амбулаторий и 2174 фельдшерских пункта. Хуже было с медикаментами, но с медикаментами в отдаленных районах было плохо и на воле… Плохо и сейчас.

   Рабочий день в лагерях был длиннее, чем на свободе, хотя и короче, чем за двадцать пять лет до того на абсолютном большинстве российских фабрик. Длился он 10 часов, без выходных, за исключением общегосударственных праздников. Работать обязаны были все, кроме нетрудоспособных. А нетрудоспособных в 1940 году насчитывалось 73 тысячи человек – около 5 % всех заключенных. Их содержание обходилось в 144 рубля в месяц.

   …Конечно, везде было по-разному. Во-первых, тюрьма – не воля. А во-вторых, все зависело от бессовестности начальников лагерей и прочих власть имущих. Учитывая, кого туда посылали, особой совестливости от них ждать не приходилось и, чем дальше от начальства, тем более ярким махровым цветом цвели воровство и произвол. Но той вседозволенности, что при Ежове, уже не было. Вот бы что опубликовать – текучесть кадров среди персонала тюрем и лагерей! Сколько снято, сколько посажено, сколько расстреляно и за что именно.

   Для пресечения злоупотреблений был придуман простой, но гениальный ход. Обычно письма заключенных сдавались в незапечатанном виде и проверялись лагерной цензурой. Но письма, адресованные наркому внутренних дел, Генеральному прокурору, «всесоюзному старосте» Калинину, членам Политбюро и, само собой, Сталину, должны были быть запечатаны, и лагерному начальству категорически, под страхом уголовного наказания, запрещалось их вскрывать. Так что зеки всегда имели возможность пожаловаться, если в их содержании был непорядок.

   Какой-то результат это, безусловно, давало. Могли, конечно, наплевать на все запреты и продолжать перлюстрацию. Но тут были свои опасности. Во-первых, заключенные переводились из лагеря в лагерь, и не было никакой гарантии, что с нового места не уйдет жалоба в центр. А во-вторых, в НКВД, как и позднее в КГБ, зело была развита система доносительства. Она, конечно, не достигала уровня иных творческих союзов, однако была достаточно сильна, чтобы начальник лагеря трижды подумал: а стоит ли нарушать закон?

   …Естественно, труд заключенных использовался в первую очередь на тех работах и в тех районах, где был дефицит рабочих рук – в горнодобыче, на лесоповале; на Севере и Дальнем Востоке. Хотя не только. Ей-богу, по карте ГУЛАГа можно географию изучать. Самым большим лагерем был БАМлаг, трасса Бама (железнодорожное строительство) – на 1 января 1939 г. там работало 262 тысячи заключенных. Следующим идет Севвостлаг, «солнечный Магадан» (освоение региона, добыча золота и олова) – 138 тысяч человек. Потом Белбалтлаг, Карелия (лесоповал) – 86 тысяч человек. И так далее…

   Чем занимался ГУЛАГ? Его основными отраслями были горнодобывающая промышленность и строительство. Норильский комбинат, «Североникель», Актюбинский (хром), Джезказганский (медь) комбинаты, Волгострой (Угличская и Рыбинская гидроэлектростанции), строительство гидроэлектростанции под Соликамском, на Верхней Каме. Крупнейший сельскохозяйственный лагерь находился под Карагандой. Было несколько огромных швейных производств – это в женских лагерях. Кстати, что бы ни говорили о том, будто репрессии не разбирали ни пола, ни возраста: на то же 1 января 1939 года в лагерях находилось 1180 тысяч мужчин и всего 107 тысяч женщин – менее 10 процентов. Так что сыплется и легенда о «ЧСИР», о женах и дочерях, которых забирали всех подчистую, а также о голодных крестьянках, получавших по 10 лет за «колоски». Сыплется, как и прочие мифы о том времени.

   Так что, как видим, лагеря были хоть и не курортом, но и не фабриками смерти. Жили там трудно и не слишком сытно, работали много и тяжело – но в тот период все жили трудно и все тяжело работали. Конец 30-х годов отнюдь не был беззаботной житухой для советского народа – ни для кого… кроме отдельных элементов. Впрочем, эти отдельные элементы быстро перекочевывали на нары – и оказывались в те двух третях заключенных, которые не относились к политическим.

   Кстати, в завершение темы, об «указниках». В одной из книг, посвященных лагерям (к сожалению, не помню, в какой именно) попались мне проникновенные страницы о заключенных женского лагеря где-то на севере, молоденьких девочках-«указницах», которых за опоздание на работу бросили в лагерный ад. К сведению тех, кто верит подобной «липе»: по пресловутому «указу» от 6 июня 1940 года, самая строгая кара – тюремное заключение от 2 до 4 месяцев – предусматривалась за самовольный уход с места работы (в смысле увольнения, а не прогула). Даже эти люди ни при каких обстоятельствах не могли попасть в лагеря, поскольку в ту систему с такими сроками не отправляли. За прогул же без уважительной причины, а также неоднократные опоздания или опоздания больше 20 минут нарушитель дисциплины наказывался исправительно-трудовыми работами по месту работы. То есть он делал все то же, что и раньше, но в течение всего срока из его заработка удерживалось 25 %. Вот и весь страшный «указ». А пресловутые юные девочки, если существовали, то были, скорей всего, какими-нибудь воровками, выдававшими себя за «указниц», либо автор мемуаров добавил их в текст с чужих слов – для полноты картины «ужасов ГУЛАГа». Бумага – она не краснеет…

   А теперь поговорим о «шарашках».

«Шарашки»

   «Была изобретена особая форма использования специалистов, в чьей лояльности Советская власть могла усомниться. Оказалось, что академиков и конструкторов можно использовать не просто на лесоповале или железнодорожном строительстве… Лучше за каждым сидящим у микроскопа или стоящим за кульманом поставить охранника, на окна повесить решетки, а самим творцам за их “преступления” дать лет по 10–15 строгой изоляции – и пусть себе творят».

А. Топтыгин. «Неизвестный Берия»

   Среди арестованных находилась масса людей не просто полезных, но буквально-таки необходимых стране, и в их числе немало ученых, технических специалистов, конструкторов… Вообще донос был самым обычным средством решения споров, сведения счетов и карьерного роста в «прослойке интеллигенции». Менее удачливые попадали в «ежовые рукавицы», более удачливые занимали освободившееся место на ученом и творческом Олимпе.

   Масштаб репрессий в той среде – тема особая. Кто и при каких обстоятельствах сажал разработчиков военной техники в условиях надвигающейся войны, почему наркомы безропотно «сдавали» их, какую роль в этом сыграли военные… Вопрос: «Глупость или измена?» – тут отнюдь не риторический, и тема саботажа в армии и оборонном комплексе накануне войны еще ждет своего исследователя.

   Но, как бы то ни было, приняв наркомат, Берия столкнулся с фактом: в его ведомстве находились сотни ученых, и использовать их на общих работах – государственное преступление.

   …Историю конструктора Туполева Серго Берия знал, по-видимому, из двух источников – от отца и от самого Туполева. Вот что он пишет:

   «Так называемое “Дело Туполева” от начала до конца было выдумано. Отец это понял. Но было признание самого осужденного. Какими способами в тридцать седьмом году получали такие признания, известно…

   Когда мой отец вызвал его на беседу, был потрясен. Туполев находился в тяжелейшем физическом и психическом состоянии.

   – Я был буквально ошеломлен тем, что говорил мне Лаврентий Павлович, – рассказывал мне позднее сам Туполев. – Откажитесь, сказал, от своего признания. Вас ведь заставили это подписать…

   По его же словам, он просто не поверил новому наркому и расценил все это как очередную провокацию НКВД. Он уже отчаялся ждать, что кто-то когда-то попытается разобраться в его судьбе. Три месяца Туполев упорно настаивал на том, что он понес заслуженное наказание за свои преступления. Окончательно, рассказывал мне, поверил отцу лишь тогда, когда услышал:

   – Ну, хорошо, ну, не признавайтесь, что вы честный человек… Назовите мне лишь тех людей, которые нужны вам для работы, и скажите, что вам еще нужно.

   По приказу отца собрали всех его ведущих сотрудников, осужденных, как и сам Туполев, по таким же вздорным обвинениям, и создали более-менее приличные условия для работы. Жили эти люди в общежитии, хотя и под охраной, а работали с теми специалистами, которым удалось избежать репрессий».

   Так появились «шарашки».

 

   Как теперь модно говорить: почувствуйте себя наркомом!

   Перед вами лежит явно дутое дело. Что делать? Писать на нем: «Освободить!», – показывая подчиненным пример беззакония обратного свойства? Но вы не имеете права самовольно взять и выпустить арестованного. Фактически, по каждому делу надо проводить повторное следствие – а половина следователей только вчера получили удостоверения и не умеют даже толком заполнить протокол, вторую же половину надо проверять и проверять на предмет запачканности кровью. Если речь идет об уже осужденном, надо еще и добиться отмены приговора, а у судейских собственная гордость. А время идет…

   Не все так просто, правда?

   Почувствуйте себя наркомом!

   У вас есть шкаф, в котором шестьсот тысяч дел. Половина из них липовые – а может быть, четверть, а может быть, три четверти. Вы этого не знаете. С кого начать? С ученых? С военных? С собственного ведомства – работников НКВД? А время идет…

   Время идет, ученые, элита, золотой фонд страны, сидят по камерам, дрессируя тараканов, или валят лес, немцы спешно разрабатывают новые танки, самолеты, война все ближе…

   Так «шарашки» – это хорошо или плохо?

 

   Надо сказать, сориентировался Берия быстро. Уже 10 января 1939 года он подписывает приказ об организации Особого технического бюро при наркоме внутренних дел и под его руководством. Тематика – чисто военная. В состав бюро входят следующие группы:

   а) группа самолетостроения и авиационных винтов;

   б) группа авиационных моторов и дизелей;

   в) группа военно-морского судостроения;

   г) группа порохов;

   д) группа артиллерии снарядов и взрывателей;

   е) группа броневых сталей;

   ж) группа боевых отравляющих веществ и противохимической защиты;

   з) группа по внедрению в серию авиадизеля АН-1 (при заводе № 82).

   Как видим: авиация, военно-морской флот, боеприпасы, химзащита… сколько народу из важнейших оборонных отраслей вместо того, чтобы работать, сидит. Не каждый враг сумеет нанести такое опустошение.

 

   Но вернемся к Туполеву. Осенью 1938 года его перевели в бывшую трудовую колонию в поселке Болшево, и вскоре последовало задание от Берии: разработать четырехмоторный пикирующий бомбардировщик. Задача была технически невыполнимой, о чем Туполев и сообщил наркому. После он рассказывал своим товарищам:

   «Мой доклад вызвал у Берии раздражение. Когда я закончил, он взглянул на меня откровенно злобно. Видимо, про ПБ-4 он наговорил Сталину достаточно много, а может быть, и убедил его. Меня это удивляло, из прошлых приемов у Сталина я вынес впечатление, что он в авиации если не разбирается, как конструктор, то все же имеет здравый смысл и точку зрения. Берия сказал, что они со Сталиным разберутся. Сутки я волновался в одиночке, затем был вызван вновь. “Так вот, мы с товарищем Сталиным еще раз ознакомились с материалами. Решение таково: сейчас и срочно делать двухмоторный. Как только кончите, приступайте к ПБ-4, он нам очень нужен”. Затем между нами состоялся такой диалог:

   Берия: Какая у вас скорость?

   Я: Шестьсот.

   Он: Мало, надо семьсот! Какая дальность?

   Я: Две тысячи.

   Он: Не годится, надо три тысячи. Какая нагрузка?

   Я: Три тонны.

   Он: Мало. Надо четыре. Все! (Обращаясь к Давыдову): Прикажите военным составить требования к двухмоторному пикировщику. Параметры, заявленные гражданином Туполевым, уточните в духе моих указаний».

   Тут, конечно, много вопросов. У кого и при каких обстоятельствах родилась идея четырехмоторного пикировщика? Что это за материалы, с которыми знакомились Берия со Сталиным? Вероятнее всего, материалы разведки, иначе, если эту работу уже вел кто-то в Союзе, то какой смысл поручать ее другим?

   Вскоре Туполева и его группу перевели из Болшева в Москву, в здание конструкторского отдела сектора опытного самолетостроения ЦАГИ. Кроме них, там работали группы Петлякова и Мясищева. В этой «шарашке» родились такие самолеты, как пикировщик Пе-2, дальний высотный бомбардировщик ДВБ-1, Ту-2. Работали над ними как заключенные, так и вольные специалисты. Отдельным пунктом в приказе об организации «шарашек» говорилось: «Особое техническое бюро привлекает для работы в группах вольнонаемных специалистов, в первую очередь, из числа молодых специалистов». Это особое попечение о молодых было всегда характерно для Берии.

 

   …Между тем, дела арестованных конструкторов двигались своим загадочным путем. 28 мая 1940 года Туполеву объявили приговор – 15 лет лагерей. (Интересно, отказался ли он, в конце концов, от своего признания?) 2 июня 10 лет получил Петляков. Примерно в течение двух недель все их работники узнали свои приговоры – от 5 до 15 лет.

   Через полтора месяца – 25 июля – Петляков был амнистирован по ходатайству НКВД, подписанному Берией, и в январе 1941 года уже удостоен Сталинской премии. Вместе с ним были освобождены еще 18 человек, в том числе и конструктор Мясищев.

   Летом 1940 года вышел на свободу и Туполев, а с ним еще 32 человека. Из прочих большая часть была освобождена в 1943 году, остальные получали свободу с 1944 по 1948 годы. По-видимому, через амнистию провести все это было проще. Тем более, что, как показывает пример того же академика Сахарова, научная работа никоим образом не препятствует тому, чтобы лезть в политику. Скорее, наоборот…

   «Туполев, Королев, Мясищев, Минц, многие другие люди, ставшие жертвами репрессий, рассказывали мне о роли моего отца в освобождении советских ученых… и до моего ареста, и позднее, когда отца уже не было в живых, – говорит Серго Берия. – Какая нужда была этим людям что-то приукрашивать? Они считали, что их спас мой отец. Двурушничать передо мной в той обстановке им не было никакого смысла. Напротив, их заставляли давать показания на отца…

   Возьмите любое “дело” тех лет. В каждом непременно найдете визу наркома, другого ответственного работника. Скажем, если ученый был из наркомата авиационной промышленности, резолюцию накладывал нарком этой отрасли. Знаю, что единственным человеком, не завизировавшим своей подписью ни один подобный документ, был Серго Орджоникидзе…

   Никто не может опровергнуть такой факт: во время войны в тех отраслях, которыми руководил Берия, не было ни одного ареста, ни одного снятия с должности… И совсем не потому, что не пытались это делать. Пытались. Но отец санкции не давал, требуя у органов реального обоснования обвинения. Другие поступали иначе. Когда с такими предложениями приходили к Ворошилову, тот подписывал тут же или сам садился писать… И не он, к сожалению, один.

   – Дайте мне факты, что этот ученый действительно сотрудничает с разведкой, а не рассказывайте, что он английский шпион, – говорил отец…

   Почитайте материалы Пленума ЦК, где его обвиняли в том, что он прикрывал политически не преданных людей. Такие обвинения звучали и раньше, но отец был последователен:

   – То, что этот ученый считает, что мы сволочи, это его личное дело, но ведь работает он честно?

   Эти принципы он исповедовал на протяжении всей жизни…»

Легенда о молчащей разведке

   «Берия в докладной Сталину от 21 июня 1941 года писал: «Я вновь настаиваю на отзыве и наказании нашего посла в Берлине Деканозова, который по-прежнему бомбардирует меня “дезой” о якобы готовящемся Гитлером нападении на СССР. Он сообщил, что это нападение начнется завтра. То же радировал и генерал-майор В.Тупиков, военный атташе в Берлине. Этот тупой генерал утверждает, что три группы армий вермахта будут наступать на Москву, Ленинград и Киев, ссылаясь на берлинскую агентуру». А вот резолюция Берия на документе, датированная 21 июня 1941 года: «В последнее время многие работники поддаются на наглые провокации и сеют панику. Секретных сотрудников “Ястреба”, “Кармен”, “Верного” за систематическую дезинформацию стереть в лагерную пыль, как пособников международных провокаторов, желающих поссорить нас с Германией. Остальных строго предупредить».

П. Ивашутин «Докладывала точно» [31]

   Эта история относится к разряду тех, которые «все знают». К сожалению, по этой причине мало кто задумывается о ее достоверности.

   Тут можно привести родственную историю. Вот уже сорок лет «все знают» о том, что Рихард Зорге буквально до последних дней слал в Центр радиограмму за радиограммой, предупреждая о близящемся нападении Германии. «Война начнется 22 июня!» – кто не читал об этом его отчаянном вопле в эфир. И лишь в последние годы, когда были опубликованы подлинные радиограммы советского разведчика, стало ясно, что всех этих предупреждений… просто не было! В середине 60-х годов, пользуясь конъюнктурой, их выдумали журналисты!

   Так и тут: еще вопрос – существуют ли эти резолюции на донесениях, да и сами донесения? Дело в том, что публикации последних лет неопровержимо доказывают: нападение Германии на СССР не было неожиданностью, более того – войска пограничных округов за несколько дней до 22 июня получили приказы о соответствующей подготовке к нападению. Так что подобных резолюций быть не могло – это либо очередная байка, либо фальшивка. Деканозов же был одним из людей Берии, которому нарком доверял и который по этой причине был расстрелян в 1953 году, как один из членов его команды.

   За два года, проведенных у власти в НКВД, Ежов сумел почти полностью разгромить внешнюю разведку. Ее работники, так же как латыши и поляки, были особенно уязвимы для чекистов-инквизиторов. За это время из 450 сотрудников ИНО было репрессировано 275 человек – около 60 %, в том числе и те, кто работал за границей. Если кто из заграничных работников уцелел, то лишь по причине самоотверженности работавших в Центре – те, уже видя над головой занесенный меч, берегли и прятали загранработников, особенно нелегалов, «золотой запас» любой разведки.

   В этом смысле показательна история все с тем же Рихардом Зорге – хотя этот разведчик и «проходил» по другому ведомству, но принцип везде был тот же. В 1940 году он, до того семь лет проработавший в Японии, попросил об «отпуске». Ему уже почти разрешили приехать в Москву, но тут начальник ИНО НКВД Фитин сообщил: «По нашим данным, немецкий журналист Зорге Рихард является немецким шпионом. Поэтому после пересечения государственной границы СССР сразу же будет советскими органами арестован». Спасибо Фитину – естественно, после такого предупреждения руководство Разведуправления тут же передумало отзывать Зорге из Японии. [32]

 

   Это оперативника худо-бедно можно обучить за год-два. Нелегалы воспитываются годами, а разведывательные сети создаются десятилетиями. Зачастую бывает так, что все нити, ведущие к агентам, находятся в руках резидента – в этом случае с его потерей разведка теряет всю сеть. Результатом ежовских усилий было, например, то, что в 1938 году в течение 127 дней Политбюро не получило ни одного донесения из ИНО НКВД. Некому было эти донесения посылать, и некому было их принимать. Уже за одно это – разгром внешней разведки – Николай Иванович, по законам того времени, заслуживал высшей меры по статье 58 (измена родине) или 5814 (контрреволюционный саботаж).

   Получив наркомат, Берия поставил во главе внешней разведки одного из своих старейших соратников. В. Г. Деканозов в 1918 году работал в большевистском подполье в Баку, затем, с 1921 года, в АзЧК, неотрывно следовал за Берией из АзЧК в Грузинское, а потом в Закавказское ГПУ, оттуда – в ЦК КП Грузии. В мае 1939 года он был переведен в другой наркомат – назначен зам. наркома по иностранным делам, а в конце 1940 года направлен на самый «горячий» участок дипломатической работы: послом в Германию. Так что судите сами – мог ли Берия на его донесении написать такую резолюцию?

   После перевода Деканозова на дипломатическую работу Берия идет на рискованный шаг. Подобно тому, как сам он, не имея практически никакого опыта чекистской работы, был назначен начальником секретно-оперативного отдела ЧК, Берия ставит во главе внешней разведки 33-летнего Павла Фитина, который пришел в органы всего-навсего в марте 1938 года, по партийному набору. Правда, Фитин имел высшее образование. Хотя это был «всего лишь» институт механизации и электрификации сельского хозяйства, но все же не семь классов и два коридора. В разведке без образования делать нечего, это работа для интеллектуалов.

   Берия в выборе не ошибся: Фитин действительно с порученным ему делом справился. Вскоре в центральном аппарате работало 692 человека, за границей – 242 разведчика. Это не так мало, как может показаться по сравнению с количеством начальников: ведь кадровый разведчик – лишь верхушка сети, на каждом из них замыкается сложная система агентов.

 

   В июле 1938 года, практически сразу же после назначения Берии, Павел Судоплатов, вернувшись из Парижа, где он блестяще провел ликвидацию одного из главарей украинских националистов Коновальца, был вызван к новому наркому и полностью отчитался о своей командировке.

   «Из вопросов Берии, – пишет он, – мне стало ясно, что это высококомпетентный в вопросах разведывательной работы и диверсий человек. Позднее я понял: Берия задавал свои вопросы для того, чтобы лучше понять, каким образом я смог вписаться в западную жизнь.

   Особенное впечатление на Берию произвела весьма простая на первый взгляд процедура приобретения железнодорожных сезонных билетов, позволивших мне беспрепятственно путешествовать по всей Западной Европе. Помню, как он интересовался техникой продажи железнодорожных билетов для пассажиров на внутренних линиях и на зарубежных маршрутах. В Голландии, Бельгии и Франции пассажиры, ехавшие в другие страны, подходили к кассиру по одному – и только после звонка дежурного. Мы предположили, что это делалось с определенной целью, а именно: позволить кассиру лучше запомнить тех, кто приобретал билеты. Далее Берия поинтересовался, обратил ли я внимание на количество выходов, включая и запасной, на явочной квартире, которая находилась в пригороде Парижа. Его немало удивило, что я этого не сделал, поскольку слишком устал. Из этого я заключил, что Берия обладал опытом работы в подполье, приобретенным в Закавказком ЧК.

   Одет он был, помнится, в весьма скромный костюм. Мне показалось странным, что рукава рубашки, кстати, довольно хорошего качества, закатаны… Будучи близоруким, Берия носил пенсне, что делало его похожим на скромного совслужащего. Вероятно, подумал я, он специально выбрал для себя этот образ: в Москве его никто не знает, и люди, естественно, при встрече не фиксируют свое внимание на столь ординарной внешности, что даст ему возможность, посещая явочные квартиры для бесед с агентами, оставаться неузнанным. Нужно помнить, что в те годы некоторые из явочных квартир в Москве, содержавшихся НКВД, находились в коммуналках. Позднее я узнал: первое, что сделал Берия, став заместителем Ежова, это переключил на себя связи с наиболее ценной агентурой, ранее находившейся в контакте с руководителями ведущих отделов и управлений НКВД, которые подверглись репрессиям…»

   А вот еще конкретный случай. В сентябре 1940 года в Германию для восстановления связи с одним из лучших агентов НКВД Вилли Леманом отправляется разведчик Коротков. И Берия, не полагаясь на Фитина, самолично инструктирует Короткова подробнейшим образом. «Никаких специальных заданий “Бройтенбаху” давать не следует, а нужно брать пока все, что находится в непосредственных его возможностях и, кроме того, то, что будет знать о работе разных разведок против СССР, в виде документов, не подлежащих возврату, и личных докладов источника». [33] Чтобы в полной мере оценить, сколь грамотны эти указания и как Берия бережет Лемана, надо знать, сколько агентов провалилось именно из-за того, что Центр давал задания, не соответствующие их возможностям.

   К началу войны разведка работала на полную мощность. В Союз шел поток самых разных сведений, зачастую противоречащих друг другу. Но нелепо думать, что у Берии не хватило бы интеллекта разобраться в этом информационном хаосе и создать из него стройную картину. Кстати, еще раз. Публикации последних лет неопровержимо доказывают: то, что война застала советское руководство врасплох – брехня. Именно так: коротко и грубо.

   8 апреля 1941 года НКВД был разделен на два наркомата: собственно НКВД и НКГБ. Впрочем, новый наркомат возглавил все тот же верный ставленник, «второе я» Берии – Меркулов. Опытнейший чекист, успевший, кстати, до революции закончить университет и, как и Деканозов, прошедший со своим начальником весь путь от АзЧК до Москвы. Так что разделение, наверняка, во многом было чисто номинальным. Естественно, Меркулов во всех затруднительных случаях советовался с Берией, а тот имел всю нужную ему информацию и полное влияние на дела нового наркомата. Да и разделение, кстати, было непродолжительным: уже 20 июля наркоматы вновь слились, и Меркулов опять стал заместителем Берии.

 

Из книги Елены Прудниковой «Последний рыцарь Сталина».