«Молодежь из провинции должна вернуть
России ее великую культуру»

Так утверждает выдающийся дирижер Владимир Федосеев

Владимир ФедосеевВ одной из личных бесед композитор Георгий Свиридов сказал другу дирижеру: «А знаешь, Федосеич, то, что было таким тяжелым в твоей жизни, заточило тебя как бритву». Воистину так. Ибо те, кто в 70-е годы травил «балалаечника» Федосеева за то, что посмел вторгнуться в святая святых симфонической элиты, нынче только разводят руками. Владимир Иванович Федосеев, возглавивший Большой симфонический оркестр Всесоюзного радио и телевидения (сейчас БСО имени Чайковского) 32 года назад, не только выстоял в борьбе с могучими конкурентами, но и сумел дать своему коллективу уникальную биографию и высокое признание в современном мире. В настоящее время международная пресса называет оркестр Федосеева самым стабильным в России художественным организмом, «последним бастионом оркестровой культуры», «единственным символом русской симфонической традиции». А о дирижерском стиле маэстро пишут: «величественный» и «деликатный», несущий «созидательную энергию» и «удивительные откровения загадочной русской души».
С 1997 года главный дирижер БСО Владимир Федосеев является одновременно и главным дирижером Венского симфонического оркестра, а также приглашенным дирижером Токийской филармонии.

— Как это ни печально говорить, — признается Владимир Иванович, — Запад обеспечил мою карьеру в России, Запад мне помог стать в России тем, кем я стал, и очистить атмосферу от всяких предубеждений.
В юбилейные дни 70-летия БСО в 2000 году, а затем и 70-летия самого маэстро в 2002-м народный артист СССР и почетный гражданин Вены В.И. Федосеев был награжден орденом Св. князя Владимира и орденом «За заслуги перед Отечеством» III степени.
— Упорно говорят: Федосеев — загадка. Никто до конца так и не понимает, как же этот Федосеев, баянист по первому образованию, 14 лет руководивший Оркестром русских народных инструментов, вдруг стал всемирно признанным симфоническим дирижером, принимаемым на ура первыми музыкальными столицами мира — будь то Вена, Лондон, Париж, Москва, Токио или Нью-Йорк?
В. Федосеев— Видите ли, мой путь к дирижерской профессии был абсолютным исключением из правил. Я начинал с Оркестра русских народных инструментов, а это и дало мне ту основную художественную платформу, которой я так дорожу. Многие думали (и, к сожалению, продолжают думать), что искусство, из недр которого я, так сказать, поднялся, — это искусство второго сорта. Но они глубоко заблуждаются. Народное искусство — истинно высокое искусство, способное обогатить любое из классических искусств. А меня били нещадно, чинили всяческие препятствия. Приклеили кличку — Балалаечник. Словом, я шел к профессии симфонического дирижера с большим трудом. Для меня это был путь как на Голгофу.
— А это правда, что вас защитил первый аристократ духа среди столичных дирижеров — Евгений Мравинский?
— Да, он был единственным, кто поддержал меня. В те тяжелые годы он даже пригласил меня в Ленинград на дебют. Он стал для меня первым примером служения профессии, примером высшей ответственности и требовательности в работе. Я не был его учеником в прямом смысле слова. Но я многое постиг благодаря ему. Он привил мне любовь к репетиции. Именно любовь. Ведь он относился к репетиции как к истинно творческому акту. Этот принцип я и стараюсь сохранить в своей работе… Поэтому мне не всегда уютно там, где меня лимитируют в количестве репетиций. Сегодня есть дирижеры такого сорта, которым не нужны «лишние» репетиции. Они все это делают «в одно касание». И все! Я создан из другого теста: для меня чем больше репетиций, тем лучше.
— Вы признавались неоднократно, что Герберт Караян был вашим кумиром и что для вас было высшей наградой оказаться вторым после него в японском конкурсе на 20 лучших компакт-дисков мира. А кто еще из великих дирижеров вам близок? Вы называли и Сейджи Озаву одним из своих кумиров…
— О да! Мы с ним в «Ла Скала» «Пиковую даму» вместе ставили. Он был главным дирижером, а я — вторым. Мне было очень интересно его наблюдать. Он ведь влюблен в русскую музыку. Он так и говорил мне: «Я — на четвертинку русский. Потому что у меня жена — якутка». Он не только любит русскую музыку, но и чувствует ее. Сначала ему не давались правильные темпы Чайковского. Ведь «Пиковую даму» он ставил впервые в жизни. Но затем весь процесс работы, сама музыка Чайковского ставила его в нужные рамки. И в конце концов он абсолютно точно взял все темпы — настолько он тонко чувствует русский мелос, русский характер, русскую динамику…
— Сейджи — человек большого сердца…
— А русскую музыку и может понять только человек большого сердца. Даже у великих дирижеров, очень известных исполнителей она подчас не получается и выглядит пародийно. Недавно в Париже мне пришлось вступить в настоящую борьбу с музыкантами оркестра «Де Пари». Я дирижировал «Струнной серенадой» Чайковского. И когда начал репетировать, просто растерялся: они играли какую-то грубую, «колотую» музыку, все было предельно утрировано, аффектация — страшная, жуткая, безвкусная сентиментальность. Я просто не знал, что мне делать. Стал постепенно им объяснять, что эту музыку нельзя так играть — с утрированием всех этих крещендо, диминуэндо, с аффектацией акцентов, что эта музыка воссоздается другими средствами. В конце концов они пошли за мной. Думаю, на 90 процентов я их убедил и переломил. Потом они признались мне, что на Западе существует такая традиция — исполнять русскую музыку грубо, ибо считается, что русский народ такой грубоватый. Но это же совершенно неверно!
— Русская музыка — лакмусовая бумажка для любого музыканта-исполнителя?
— Я бы резче сказал: для музыкантов любой национальности она малодоступна. И наоборот, для русских музыка доступна — любая! В этом отличие русских музыкантов от всех остальных. Поэтому Римский-Корсаков пишет «Испанское каприччио», а Глинка сочиняет «Арагонскую хоту». То, о чем говорил Достоевский: высшая способность русских перевоплощаться в гении других народов.
— Я знаю о вашей глубокой вере и о том, как много душевных сил вы ей отдаете. Вы же, наверное, и пост соблюдаете?
— И пост соблюдаем. Я член попечительского совета храма Благоверного царевича Дмитрия при 1-й Градской больнице. Наш оркестр и его камерные ансамбли дают концерты для студенток училища сестер милосердия. Все это не расходится с тем главным, что я делаю.
— А телевизор смотрите?
— Кроме новостей канал «Культура» смотрю больше, чем остальные. А в целом телевидение, жестоко атакованное псевдокультурой, являет собой полный противовес тому, что мы делаем в своем искусстве. Наше телевидение — зеркало глубокого духовного кризиса, который переживают сегодня культура России и все современное общество.
— Так что же, согласимся с теми, кто говорит, что поколение наше идет к окончательному одичанию, а Россия — к гибели?
— Я считаю, что все не так безнадежно. Россия не погибнет. Наша великая культура не позволит ей превратиться в страну третьего мира. А наша дорогая провинция, которая так стремится к духовности, поможет нам. Я верю в поколение молодых людей из провинции, которые должны вернуть России ее культуру, ее великое прошлое. «Верность и терпение победят», как говорил Барклай де Толли, эстонец, великий русский полководец. Я часто произношу его заветные слова: «Ждать, Верить, Терпеть…»

Беседовала Татьяна Жихарева